o_vasyakina


смерть тебя танцует и поет


И
o_vasyakina
И – Здесь, в Венесуэле, мне совсем не страшно, я обтянула бедра и груди красным огнем, меня по ночам обнимает мой чернокожий бог. Я совсем лишилась ума, кажется, его выдул ветер, ветер и паруса. Мои соленые кудри, их набирает на палец мой чернокожий бог. – Я вижу ветер, он проникает сквозь мою поясницу и выводит на свет армии мужчин. Мужчины гладят друг-друга, держат друг-друга за плечи. Падают и вырастают снова. – Я в Москве, прибитой к яичкам художника. – После этого я не могу говорить, как мы теперь заговорим? Что необходимо сделать? Что говорят они? Что они говорят? – Все просто хотят говорить, вот и все, все просто хотят говорить. – Поговори со мной об этом. – Тогда я поставила кастрюлю к балкону, а наутро не смогла отодрать ее от двери, все заморозило, к чертям собачим. – А потом зазвонил мобильный, на экране высветился его номер. Там была женщина, она сказала, не жди его, Света, он теперь живет у меня. Как я теперь после этого буду жить, ведь мне и так осталось мало. Я ходила, делала снимок, там совсем все в черных пятнах. Вот ты меня не видишь, а у меня лицо как асфальт. Вот так и отпускай мужиков на вахту. Как мне жить-то после такого. – Девушка, уберите сумку с перил эскалатора. – И тогда я сказала, хватит, мол, Миша меня за нос водить, разве я не заметила, что презервативов на два меньше, чем когда я уходила в четверг. – Тогда я была землей и чувствовала себя в безопасности, и кто-то сказал, вспомни, и я не смогла забыть. – Вот они падают и вырастают снова, а я слышу, что-то жужжит, глаза поднимаю, а они – роботы, представляешь, роботы. Они двигают механическими бедрами туда – сюда, туда – сюда, и на их холодные фаллосы насажены женщины. Из женских ртов сочится слюна, одна капля упала мне на ботинок, и ботинок проело как кислотой. Я обернулась, а сзади яма. Ну все, говорю, хватит, и проснулась. Чувствую, живот внизу тянет, потрогала трусы, а они насквозь красные. - И свет такой яркий, знаешь, как с похмелья, бьет в глаза. Я сквозь него иду, а там мертвая голова вылупляется из яйца. – Нуда, где-то так, 29 рублей за час, умножь на 12 часов, что получается? Ага, и плюс, если строчки делаешь поверх плана, то каждая стоит по 50 копеек, так можно еще рублей сто пятьдесят заработать. – Он такой, что нужно сделать, чтобы все исправить, а я такая, ничего не нужно делать, просто не нужно было делать то, что ты уже сделал. С ним говорить невозможно. Он два разных человека, трезвый и пьяный. – Главное, чтобы все были здоровы. – И для кого я варила? Постояло-постояло все в холодильнике, да я и вывалила. – Что она говорит. – Она постоянно врет. – Ну послушай меня. – Боюсь, я ничего им возразить не сумею. – Как мне это выразить словами. – Я так хотела с ними всеми поговорить, но они выросли и упали. – И тогда я сняла этих женщин, положила на землю, а они мертвые, и бездна зашевелилась. – И голова заговорила, то была моя мать. – Это молчание. – И женщины тоже выходили, выходили и выходили, выходили и выходили. А через них выходили другие люди и трава, и другие вещи. А я смотрю, а у них по всему телу спина, и они немые.

(no subject)
o_vasyakina
за мной смотрит женщина. впервые я узнала ее, когда в семь лет после школы одна дома я подходила к окну и начинала скользить по горящим и несветящимся окнам дома напротив. я стояла так до прихода матери с завода. вглядываясь в нее, говорила ей – явись, покажись, в каком ты окне, ты, конспектирующая все мои действия, ты, смотрящая на меня сквозь приближение, сквозь разъедающую оптику, сквозь страх. она стала ближе, когда я очутилась в четырнадцатилетнем возрасте один на один с электрической зубной щеткой в ванной комнате. она приблизилась ко мне и теперь стала смотреть меня из вентиляционного отверстия, ведущего в туалет. тогда я говорила ей – ты итак слишком много знаешь обо мне, мне не по себе от тебя, от твоего дыхания, вот и снова повеяло, как ты выдохнула возбужденно на меня, покрытую гусиной кожей и отчимовой пеной для бритья. я задвигала пластиковые шторки и включала дребезжащую электрическую зубную щетку. я до последнего не отодвигала занавески, я чуяла запах ее присутствия, как если бы она стояла вот здесь, за бортиком желтой керамической ванны, или сидела в луже натекшей воды, ждала меня, влажную посолоневшую с выпученными от взрыва глазами, дрожащими коленями, плачущую от страха и восторга. от страха увидеть ее, я снова включала щетку, и так по нескольку раз, насколько во мне хватало сил испытывать незамыленное наслаждение. уже безразличная ко всему, я выступала из ванной, отирала тело и, надев синтетический салатовый халат, шла в комнату под звук телевизионного курятника. потом ее заменил бог. ненадолго. он всегда был далеко. и было нормально. его не нужно было искать и разглядывать вокруг все, чтобы его обнаружить. можно было делать.
когда она вернулась, она сказала мне - бог это бескомпромиссная смерть. но прежде я вспомнила о своем потайном видео. о том, как можно вывернуть меня наизнанку, как можно завязать меня в узел, как я извиваюсь от собственно себя и воображаемого другого. это был ее голос между моими ушами. так близко. так мутно дышать.

(no subject)
o_vasyakina
стало модно актуализировать тему детства.
в моем детстве было холодно. и была у меня огромная писцовая шапка, когда я выходила с саночками из подъезда в большую метель, все знали, что только моя шапка может так колыхаться в сбое атмосферы. и выходила в валенках со снежинками и брела против ветра к большой горе. весь город мой усть-илимск - город на сопках, у нас было полно гор и сосен. было много снега, мы проваливались по грудь, тупо скрежетал наст под нашими телами. а еще мы ходили за подснежниками. у горы, на которую ходили кататься дети с соседних дворов есть история. с нее катался мой отец, с нее катались в новогоднюю ночь все гости нашей квартиры. а потом. потом мужчина - инвалид из нижнего двора добился у администрации приватизации этой горы для постройки гаража. весной срезали гору и выкопали под ней большую яму для фундамента. летом гараж не построили, и вообще не построили ничего. зимой дети объезжали опасною зону горы, а родители сетовали, что вот мол, один увечный лишил многих здоровых детей радости. весной все растаяло. и в яме для фундамента и подпола накопилась талая вода, она смешалась с глиной и получился резервуар, полный смрадной жижи. на сопках строили такие специальные дома - с квартирами в подвальном помещении. они были дома - перевертыши. с фронта - пятиэтажка, c тыла - шести. в подвальном помещении были большие квартиры. и там, как правило, жили большие бедные и пьющие семьи. такая семья водилась и у меня под домом. их было так много, и такие они все были на одно лицо, что невозможно было понять, кто у них дедушка, а кто бабушка, и чьи все это дети. они были как цыгане, голосистые, скандальные и пили. у них было много детей, среди них был средний - Руська, он был задиристый, но не злой, каждый раз находил повод дернуть у кого-нибудь что-нибудь, назвать соседских девочек прошмандовками и подраться. однажды днем к нам постучали, это были какие-то его старшие родственницы, они были с вопросом, видели ли мы Руську, и когда последний раз, а то его уже трое суток нет и нет. Руську нашли под той самой радостной горой. когда его вынимали, было видно, как тело его от лежания в теплой грязи вытянулось и распухло. сам ли он поскользнулся и упал, или кто из детей ему помог, так и не выяснили. Руську омывали, вымывали глину из ушей и рта. расчесывали волосы. положили. а через год его мать родила еще двоих. и ходила мимо этой горы каждый раз то за пивом, то в сабес. и мы все ходили. только я уже выросла и не каталась с горы, а только ходила.

(no subject)
o_vasyakina
мясной балаган: фрустрированные уродцы пляшут под вопли красного купола внутри.

мой костяной кукловод выводит жителей хосписа, алюминиевые тазы, включается аккордеон.

девочки на нейролептиках выкладывают мозаики на моем животе. на моем животе больше трава не растет, он вздымается от пластиковых хоботков садистичных мужчин, они говорят алейгоп и вынимают из шляпы пламенные языки.

конспект
o_vasyakina
После похорон матери друга моего отчима. Среди них был самый молодой и самый пьяный. Он не был пьяным, он был без сознания. Его принесли и уложили на мою постель. Утром все пошли за опохмелом, я поднялась с пола и отправилась умываться, он встретил меня в коридоре, сказал настенька, настя, здравствуй, увлекая меня в закуток с урчащим холодильником. Я не настя, говорила я сквозь его губы. Дрожал холодильник за спиной . Я делала уроки, он заходил в комнату и проводил по висящим на стене постерам рукой, чтобы я оглядывалась на шелест. Тогда я надела юбку, накрасила губы перламутровой помадой, обвела их коричневым карандашом и ушла из дома.
Пьяные рыбаки подолгу просиживают на берегу. В моей комнате тихо и пахнет летним выбросом химикатов. Я наказана за поздний приход, мать на рыбалке. Он пришел и сказал, что ему разрешили переночевать у нас в квартире. Попросил сделать кофе и приготовить ванную. Курил на кухне, пил кофе и блестел мутными глазами. Ты кончила? Я не знаю, что такое кончить. У меня это в первый раз. Мама, ночью у меня носом шла кровь.
На уроке литературы Марина Ивановна рассказывает об обряде выкупа невест у народов востока. Он обеспеченный парень, у его матери две точки на рынке, они торгуют фруктами и мясом, хороший жених, посмотри, и симпатичный, правда похож на таракана. Хтоничные соски мелькают перед глазами и мокрая улыбка. У подъезда стоит японский грузовичок, под брезентовым чехлом в деревянных складских ящиках бананы и гранаты. На столе гора фруктов, пахнет торговлей, в банке несколько мелких розочек и литровая бутылка «Зеленой марки». Я сменила школьные брюки на рыжую юбку, накрасила губы перламутровой помадой, обвела их коричневым карандашом и вышла на улицу.
Наутро стойкий запах перегара, под балконом разбросаны цветы, птицы клюют лопнувшие гранаты. Мать спит мертвым сном. На простыне белесые пятна. Я переодеваюсь в школьную форму. Я не продаюсь.
Он сказал, что сделал тебя женщиной. Я не продаюсь.

(no subject)
o_vasyakina
Моя матка роза, а яичники порталы, левый и правый в мужскую и женскую линии рода, линии проходят сквозь живот и пересекаются перед лобком в одну . В тюрьмах заключенные протягивают между камерами нитки, по которым происходит сообщение – передаются вещи, деньги, записки, такие веревки называются священными дорогами. Мертвые не говорят, они, как заключенные пребывают в своих локусах и томятся не свершившейся любовью, они болят в своей тесноте, все, что у них есть – это тонкие, пронзительно холодные священные дороги, пущенные через порталы в мир живых, они день и ночь транслируют охлажденную прозрачную любовь. Чужие приходят ко мне по ночам, они смотрят с укором, и медленно кивают головой. Потом распускается роза и ассимилирует присутствующих.
Мертвые не говорят. Сегодня она спросила, что нам делать, я сказала, что ничего делать не нужно, потому что мы рождаемся и начинаем себя занимать чем-нибудь до смерти. И тогда спросила, она, можно прямо сейчас умереть и ничего не изменится, я ответила, да, прямо сейчас, и ничего не изменится. И добавила, мертвые не говорят
Мы перестанем говорить. В течение трех дней я была с тремя поэтами. В первый день это был мой брат, во второй день это был мой любимый, в третий день это был мой друг. Когда я была со своим братом, я думала о своем любимом, когда я была со своим любимым, я думала о любимом, когда я была со своим другом, я каждый раз возвращалась из черного экрана и понимала, что это не мой любимый. Живые не говорят, а ищут язык, чтобы сказать, чтобы, когда ты с любимым, сказать ему, чтобы, когда ты с братом, не делать лишних движений и не трогать тела, чтобы, когда ты с другом, твоя роза не металась в ужасе. Через тело мертвые говорят, для брата, любимого и друга остается язык. Они оказываются в пересечении двух порталов и соприкасаются с моими мертвецами, но только любимому на пользу такие встречи. Он может получить посылки от моих мертвецов. Что же касается чужих мертвых, то я вся из них соткана. Я говорю не нужно этого делать. Я говорю возьмите это на заметку. Я говорю сколько можно ждать. Я говорю моя дочь страдает от вас. Я говорю под камнем затаился родник. Я говорю попробуй еще разок. Я говорю мне больно на это смотреть. Я говорю мне больно на это смотреть. Я говорю мне больно на это смотреть. Это роза говорит чужими мертвецами. Это роза поет их мерцающий свет. Это женщины старики и подростки девушки в белом, девушки на дороге с выпущенными сердцами, парни, не докурившие сигареты. Это баскетбольные мячики в их гробах, это ободочки, купленные на дискотеку, это кепочки, ни разу не ношенные, это мои близнецы, вслоившиеся в меня и не способные меня оставить.
Розовая полифония останавливает любимых. Братья, на нее наткнувшись, прощают. Друзьям присуще многое забывать. Когда я перестану ассимилировать чужих мертвецов, они образуют улей вокруг моей розы и перекроют трансляцию с той стороны. Я не научусь говорить с живыми.

(no subject)
o_vasyakina
выйти
сторож не оставил книг затхлая череда над каменным полом вода распалась в воздух доносятся голоса
каторжане плавят слизь говорят по телефону
слышно их плач и топот трубы гудят у их ног
поднимают головы

записка:
"на уровне Z, следующий минус-шаг за тобой,
посмотри на свои руки, сквозь них ты увидишь камень,
я не писал это, ты этого не читаешь.
когда незадолго до полной редукции вспыхнет дверь на уровень Z,
там меня тоже не будет"

(no subject)
o_vasyakina
пыль на твоем платье катышки и волоски приподнимаю волосы сжимаю череп как сыр

если ты меня ненавидишь за то что я тебя знаю то тебя съели мальчишки
остался только язык

(no subject)
o_vasyakina
Отсюда видно, как старая женщина, заперевшись в ванной, укладывает слоями вату и трикотаж в левую чашечку кремового бюстгалтера. У нее большое лицо, и все большое, и отсутствующая грудь у нее большая, как голова. Она расстегивает маленький шпингалет на двери и выходит к мальчику. Мальчик не внук, не сын, никто. Чей-то ребенок, четырехлетний, оставленный матерью на попечение бабушке. Бабушка лежит в больнице, подруга присматривает за ребенком. Топит печь в частном доме, открывает холодильник, ест ветчину на хлебе, с шепотом открывает закатанную банку с кабачковой икрой. Быстро и интенсивно жуя, она не открывает рта, но губы ее растягиваются поперек лица и, слипшиеся, остаются наедине. Она смотрит карими глазами без ресниц на мальчика, голубоватая поволока отражает электрический чайник. Чужие дети растут быстро, время с чужими детьми невыносимо. Она вспоминает, что этот мальчик – племянник бывшего сожителя ее старшей дочери. Ленточка изогнулась, уперлась в черную «газель» с надписью «харон», в зашторенном салоне лежит покойник, бывший сожитель старшей дочери тоже лежал постоянно, вот теперь помогает усопшим укладываться навсегда. Бывший сожитель старшей дочери с хрустом выволакивает лопату и помогает, до этого он помогал старшей дочери спиться. Теперь выпивает за упокой и напоминает родственникам, что табуреты и прочий инвентарь с мест захоронений по традиции не вывозится. Женщина медленно моргает, мальчик просит воды, она наполняет граненый стакан теплой кипяченой водой и передает через стол. В таком граненом стакане ее любимый хирург подавал ей вермут на городской горке в 88 году. А потом приходил к ней двадцать лет и приносил хлеб, колбасу, водку, деньги, покупал картофель в пятидесяти килограммовых мешках, лежал и уходил в семью. Все вокруг говорили какой порядочный мужчина. Коллеги говорили жена души в нем не чает. Грудь отрезала хирург - женщина, куда положили покойную левую грудь. Мальчик кивает и обмякает на стуле, лицо его зелено. Женщина переводит взгляд с занавески на мальчика. Последний раз лет десять назад у нее была маленькая внучка, но она так не обмякала и не зеленела, а только шкодила и била всех подряд стеклянным флакончиком от шарикового дезодоранта. Женщина, поднимается, и кладет руку на бликующий от пота лоб. Лоб холодный. Женщина достает из кармана подругиного халата самсунг- раскладушку и набирает скорую. Берет мальчика за влажную руку и уводит в спальню. На подушке лежит распотрошенная упаковка китайских таблеток. Скорая не торопится. Женщина тяжело сидит рядом с полупьяным ребенком. От ее таза по тигровому покрывалу тянутся лучи.

погорельцы
o_vasyakina
Мои подруги колокольчики исчезали. Я говорила, наступит время, мы будем счастливы с мужьями. Когда каждая из них попадала в вакуумную упаковку, я дружила искренне и самозабвенно, они же в свою очередь отвечали мне личным одиночеством, что травило их и славило мои силы. Когда я выбирала для них подарки, я выбирала предметы для своих самых любовниц, но дистанция между нами не сокращалась. И я говорила – как я посмотрю в глаза твоей маме, что подумают люди, ты только посмотри, какие мы неодинаковые. Ты только подумай, как мы выглядим со стороны, ведь похожи на пару, ха-ха, какая глупость, ведь я люблю тебя и желаю страстно.
Нет, давай по-другому, возьми в рот погорельцев. На правах подруги пользуйся моим станком для бритья, возьми вот мое полотенце, сколько сотен положить тебе на мобильный, да нет же, какие могут быть благодарности. Сверни язык в трубочку и выпусти змея, подними глаза, потрогай, какие мягкие у меня волосы, заплати за меня в ресторанчике, я отдам завтра, сегодня совершенно без денег. Здравствуйте, я близкая подруга Н могу я забрать ее анализы? Кстати, что сказал врач о твоей инфекции? Что сказал Л на то, что ты ночуешь у меня? У меня нет второго будем спать под одним одеялом, ляг, пожалуйста, у стенки, я по ночам часто хожу в туалет. Как так вышло, что вы с Л сломали душевую кабину?
Погорельцы протирают уши и щеки влажными салфетками, высмаркиваются и наблюдают, как огненный змей доходит до темной воды, оборачивается, чтобы напоследок взглянуть на обезумевших и исчезает в моем животе. Да нет, что ты, как он может ревновать, если мы даже не виделись ни разу. Что там у тебя со студией, ты приготовила программу? Зачем она приходила? Ладно, какая разница. Что это у тебя на щеке. Подай зажигалку. Это подарок не от всех, это подарок от меня. Попробуй рис, кажется, пересолила. Ничего, что вы не предохранялись? Внематочная? Хм, дай-ка подумать, не знаю, надо гуглить, но в любом случае, сходи к врачу.
Где твои внутренности? Кажется, я тебя не вижу. Знаешь, какие у них руки и зубы? Ты осталась на них. Чтобы задержаться здесь, поглоти погорельцев. Я оставила змея. Нарезать сыра?

?

Log in